Эту книгу я читал в электричке. Сегодня в вагоне нечасто встретишь людей с книжкой. Чаще с ноутбуками. А я по старинке, не обращая внимания на картежников и пьющих пиво юных фанатов борисовского БАТЭ, который (с этим они согласны) пока уступает "Манчестеру", устроился в свободном углу у окна. И вдруг мне предложили сесть. Средних лет гражданин убрал с сиденья объемистую, типа "челночной", сумку, сделал приглашающий жест и огорошил скороговоркой вопросов: "Откуда она у вас? У меня такой нет. Это наши издали?"
Пришлось показать выходные данные. Да, наши.
Работа неряшливая, неумелая.
"Ни фига себе, - подумал я, - как народ на философию западает". Но тут гражданин опять огорошил: "А кто такой Богданов?". Пришлось сказать, что был такой "заклятый соратник" Ленина. На этой персоналии беседа как бы споткнулась. Неясно ведь, кто сегодня как относится к Ленину. А тут, в принципе, и люди неплохие: один читает, другой интересуется, и сесть предложил.
Оказалось, я опять поспешил с выводами. Гражданин через некоторое время вспомнил, что у Ленина с Богдановым была обширная переписка. И ведь на самом деле была.
И не только переписка. Были и тесная дружба, и ухудшение отношений, и принципиальная вражда, и почти площадная брань. Бранным словом грешил Ленин. До такой степени, что свой главный философский труд "Материализм и эмпириокритицизм" написал во многом как ответ-отповедь Богданову, в таких выражениях, что даже сестра Ильича Анна, занимавшаяся вычиткой рукописи, просила его смягчить формулировки по отношению к Богданову. Ленин подумал и запретил вносить в свой труд всякие изменения.
Впрочем, как справедливо отмечают авторы данной книги, всякий, получавший образование в советской высшей школе, должен этот "Материализм и эмпириокритицизм" если не знать, то хотя бы помнить. Его изучению посвящалось много лекционных часов и семинарских занятий, а почти каждый экзаменационный билет обязательно включал в себя что-то "материалистически-эмпирическое".
Советских студентов учили, что главная философская книга Ленина не потому только главная, что в ней научно и идейно уничтожены представители идеалистических буржуазных школ и школок, в услужении которым подвизались разного рода богдановцы в российской социал-демократии. Эта книга главная и потому, что, являясь вершиной творческого развития философии марксизма, осталась для понимания всех последующих марксистов столь же недоступной, сколь и в момент своей первой публикации.
Например, несомненно большой писатель и оригинальный мыслитель Максим Горький (его оценку приводят Т. Протько и А. Грицанов) писал: "... начал читать и с тоской бросил...Что за нахальство! В книге его разъяренный публицист, а философа - нет: он стоит передо мной как резко очерченный индивидуалист, охраняющий прежде всего те привычки мыслить, кои наладили его "я" известным образом и - навсегда... работа - неряшливая, неумелая, бесталанная".
Вот так. А у нас народ мучили, заставляли лжемудрствовать в лукавстве.
До того самого момента, когда историческая ограниченность марксистско-ленинской философии была признана даже философскими кафедрами провинциальных вузов.
Отказано в праве.
Не надо удивляться, что прозрение было запоздалым и коллективным. Как в морском маневре, когда по сигналу флагмана вся эскадра делает поворот "сразу вдруг".
В основном причина та, что, в отличие от Богданова, которому трудно было отвечать на критику Ленина, поскольку "цекисты" затрудняли ему доступ на страницы партийных изданий, ни советский студент, ни советский доцент, ни профессор столичного университета, ни даже академик Академии общественных наук, ни (поверь в такое сейчас!) сам секретарь ЦК КПСС по идеологии не могли позволить себе даже комплиментарно покритиковать какую-либо из необязательных ленинских заметок, не говоря уже о "главных трудах".
Возможно, по этой причине для советских философов других авторитетов, кроме Маркса, Энгельса и действовавшего тогда генсека, не существовало. Всякого они могли, что называется, интеллектуально подраздеть и словесно выпороть. Как Ильич Богданова.
Кстати, сам Богданов был видным партийцем, вице-лидером партии, большевиком и признаваемым в интеллектуальных кругах философом. Но, может быть, единственным большевиком, которому Ленин отказывал в праве принадлежать к большевикам, и философом, которому отказывал в праве философствования.
Богданов ответил на критику Ленина. Но не почти площадной бранью, обычно используемой Лениным для завоевания широких пролетарских масс, а тонко и со смыслом, улавливаемым образованной публикой. Как и подобает философу, а значит, и вдвойне обидно для критикуемого:
"Внешний аппарат учености В. Ильина (псевдоним, которым Ленин подписал эту книгу) огромный. Тысячи имен и цитат проходят перед читателем в дикой пляске. Оставляя в неопытном человеке чувство тревожной растерянности перед той бездной знания, в какую проникло глубокомыслие автора. Читатель подавлен: ему кажется, что целой жизни изучения мало, чтобы одолеть философскую премудрость абсолютных и вечных истин. О критике где уж тут и думать... На такой психологический результат рассчитан метод цитатного ошеломления, и, несомненно, цель иногда достигается".
Хорошо сказано. Тем более что "метод цитатного ошеломления" после Ленина стал не традицией даже, а нормой писания всяких, а не только философских текстов. Благо все написанное или даже только цитируемое Лениным. Например, мера авторитетности (прогрессивности) того или иного из признаваемых в мире титанов мысли в СССР определялась исключительно в связи с тем, что о нем написал Ленин). Хорошо - хорошо, плохо - значит плохо.
А в итоге ленинские банальности, не говоря уже об "исканиях в русле марксистского анализа" прочих авторов, создающих с помощью этих банальностей свой авторитет, приобретали признаваемый всеми статус Знания посвященных.
На мой взгляд, в определенной мере этот метод подействовал и на самого Богданова, который продолжал: "Мы знаем В. Ильина - ученого экономиста, действительно знающего свою специальность. И что же? В его экономических произведениях вы не найдете ни такой выставки показной учености, как в его "философии", ни такого высокомерно-профессорского тона. О причине легко догадаться: там он знает, что говорит...".
Ленин как контрреволюционер.
Богданов, очевидно, имел в виду "Развитие капитализма в России". Там ничего действительно вы не найдете, кроме аргументации, целиком ограниченной, как говорили позже, рамками "банальной эрудиции".
В более поздних "экономических трудах" Ленина можно прочитать "вкусности" про то, что коммунизм будет строиться на субботниках без расчета на вознаграждение. Но все-таки не на голом энтузиазме, а с опорой на энтузиазм.
Надо сказать, что банальности эти живучи, в силу чего нам приходится строить "белорусскую модель" почти даром. Не для того большевики брали власть, чтобы отдать ее Советам. Не для того Ленин брал власть, чтобы отдать ее большевикам.
Андре Жид, много лет спустя посетивший страну Советов при Сталине, в книге "Возвращение из СССР" писал, что на первый взгляд народ кажется счастливым. "Молодежь, заводские рабочие, отдыхающие в парках культуры, ухоженные дети в пионерских лагерях и даже женщины в бесконечных очередях за подушками, которых еще не привезли, - все улыбаются, открыты к контактам и общению. Люди в СССР замечательные".
Но если присмотреться повнимательнее, они абсолютно безлики, словно "интерьеры домов в процветающем колхозе". Деперсонализация, "всеобщая тенденция к утрате личностного начала" - закономерность новой действительности. С одной стороны - дух товарищества, с другой - черствость во взаимоотношениях и бездушие. "Революционное сознание (и даже проще, критический ум) становится неуместным, в нем уже никто не нуждается".
Норма - соглашательство и одобрение.
Приглашенный в страну как "прогрессивный писатель" Андре Жид посчитал все это проявление мелкобуржуазного сознания глубоко контрреволюционным.
Диктатура одного человека подменила диктатуру пролетариата, "во многих областях положение угнетенного класса отнюдь не улучшилось", доносительство возвелось в ранг добродетели, установленные для партийцев привилегии способствуют очевидному усилению бюрократии. "Вступившему в партию выйти из нее уже невозможно, не лишаясь места и привилегий. Да и зачем выходить из партии, где можно чувствовать себя так хорошо?".
Хорошо или не хорошо, но вне партии всегда хуже.
Надо отметить, что все тогдашние огрехи оправдывались или пережитками прошлого, или неизбежными тактическими уступками нуждам момента. Построению совершенного общества и удержанию любой ценой в своих руках "строительного инструмента" - власти. Поскольку цель ставилась невиданно грандиозная, соответствующим был и масштаб "уступки".
При Сталине в формуле "лес рубят - щепки летят" для удобства счета их всего лишь привели к общему знаменателю.
Ленин был, что до сей поры восхищает многих, бескомпромиссным тактиком. То есть готовым при нужде, как высказался недавно о своей партии один из отечественных политиков, идти на диалог с самим дьяволом. Известная ленинская формула требует впереди всякого объединения ставить размежевание.
На самом же деле он развил свою способность к компромиссу до уровня полнейшего приспособленчества к ситуации. То есть до уровня "проявления мелкобуржуазной психологии", глубоко контрреволюционной, что подметил у советских людей французский писатель.
Так, Ленин обещал пролетариату все, но не собирался ничего давать. Обещалась власть, диктатура пролетариата. Но для начала требовалось установить собственную диктатуру в рамках той организации, которая была в распоряжении - фракции "беков" (большевиков) в российской социал-демократии.
Ленин - контрреволюционер? А почему бы и нет? Если присмотреться, как это объяснил Андре Жид, он мелкобуржуазен и контрреволюционен изначально. В отличие от Богданова, для которого "власть - это ответственность".
По его мысли, отмечают наши авторы, человек не только должен постигать материальное начало мира, он всегда должен знать, зачем ему это необходимо. В попытке ответа на этот вопрос рождается неразрешимое противоречие: если ты не хочешь или не способен соблюдать 10 заповедей (то есть быть нравственным в общечеловеческом смысле), ты обязан отвергнуть как преступную и еретическую идею "надчеловеческой реальности". То есть отказаться от признания иного - духовного, божественного мира, а уверовать лишь в коммунизм в известной всем интерпретации.
Иными словами, большевизма не должно было быть. Разве мог такое простить Ленин?
В общем, в белорусском интеллектуальном пространстве появилась еще одна интересная книга. Причем написанная с соблюдением всех обязательных для биографически-критического жанра канонов, но в то же время озорно и весело.
Поэтому ее не только нужно, но и вполне можно читать. И тогда придет понимание, что превращение провинциальных профессоров в архитекторов социальных реформ ХХI века в нашей Беларуси производно от тех реакционных действий, которые задумывались как последняя великая социальная реформа в истории человечества провинциалами духа сто лет назад. И у них получилось. Действительно, на одной шестой части суши, а потом и на сопредельных и даже удаленных территориях, история почти остановилась. Но даже если она существовала, то далеко не по Марксовому сценарию, который он якобы выписал с необходимой для успеха дела "естественнонаучной точностью".
Так отомстила за свое поругание философия, которую хотели превратить в своего рода идеологическую "отмазку" для реальных преступлений, совершаемых во имя химерических целей.
Она ушла из страны Советов и не хочет возвращаться в нашу
