В Барановичах всегда солнечно. Воспоминания корреспондента «БР» о пребывании в ИВС

Восемнадцатого октября около двух часов дня я пришел в редакцию на улице Карла Маркса. Взял редакционное задание, бейдж и жилетку с надписью «Пресса»... Вернулся только через пятнадцать суток, потому что вынужден был экстренно поехать в командировку на Окрестина и в Барановичи.

Решение о командировке было принято спонтанно. Я шел возле стадиона «Динамо» в сторону станции метро «Первомайская». Никаких скоплений людей, никаких митингов и шествий. На спуске меня кто-то окликнул: «Эй, иди сюда!». Обернулся, двое омоновцев машут руками. Подошел, попытался объяснить, что я журналист и намереваюсь попасть на другое мероприятие, но ребята были непреклонны. Понятно было сразу: отказаться от этой поездки возможности у меня нет.

Первые часы путешествия

«Вечер в хату» — встречают меня айтишники, которые загремели в стакан раньше меня. Нас пока трое. Потом начнут подкидывать людей, пока от плотности выдыхаемого воздуха на стенах стакана в автозаке не начнет скапливаться конденсат.

Во время поездок по городу один из попутчиков рассказывает о своем решении писать в ООН: «Ребята, запоминайте все и рассказывайте по выходу, как вас краской помечали, как вас избивали». Мы только усмехаемся: мол, кому это интересно. «Я запомнил даже порядковый номер омоновца, который меня задерживал», — парирует парень с верой в справедливость. Теми же аргументами он пытается успокоить нас, когда мы начинаем волноваться за другого попутчика, который теряет сознание. Но уже на подъезде к РУВД я слышу какой-то монотонный шепот. Вера в ООН растворяется, мужчина просто читает молитву.

Да и айтишники уже не шутят: «Больше всего боюсь, чтобы не избили и не изнасиловали».

Мы приезжаем на Окрестина. Все по традиции: руки за спину, лицом в стену, опись вещей, досмотр с нагими приседаниями. При оформлении забирают ремень и шнурки, отрезают шнурки от капюшона. Кому-то жалко своих новых вещей, выходит в коридор в одной майке.

Суток через трое я начинаю приобретать способность рефлексировать.

Третьи сутки заселения

Свежий воздух в камеру не попадал уже 80 часов. К этому времени переезды из РУВД в РУВД и скучные посиделки в кабинетах милиционеров уже не кажутся нудными и скучными. Трое суток в изоляторе наш досуг максимально однообразный — смотреть в стену и сидя убивать время. Ну, и иногда я опускаю руку в карман с мыслями о том, где мой телефон.

В камере четыре человека. У всех нас одни и те же статьи правонарушений, одни и те же свидетели и один и тот же РУВД, из которого нас доставили. Приговоры суда почти одинаковые — у меня пятнадцать суток, у сокамерников — по четырнадцать.

Мы жадные до информации, обезумевшие от недостатка кислорода и желания употребить никотин, подползаем к «кормушке», чтобы послушать любые диалоги в коридоре.

***

Внезапный стук в дверь соседней камеры.

— Какая?

— 108.

— Слушаю.

— Нам бы на прогулку какую-нибудь, хотя бы минимальную.

— Какую прогулку?! Я же тебя только что покормила…

***

Мы истерично смеемся. Этот диалог между административно-­арестованным в камере и обслуживающим персоналом Окрестина — само свидетельство абсурдности белорусской системы и, кажется, самой Беларуси.

Иногда смеемся не только от этого. Просто от понимания, что ничего хорошего нас не ждет. Вообще, на удивление, мы много смеялись. Нас мог порадовать смех из соседних камер: им смешно, и это очень хорошо. Пусть знает персонал, что мы тут не грустим.

Иногда мы решаем добавить немного хаоса в этот хаос: у одного из сокамерников день рождения — лепим из хлеба торт. Что-то у нас стол непраздничный — лепим из хлеба пепельницу и сигареты. В следующий раз хотим слепить пивные банки, но на поверке всю нашу инсталляцию выбрасывают в мусорку.

Бывает, приходят совсем безум­ные идеи: например, спрятаться от проверяющего под шконки. Моделируя сценарии происходящих событий, легче засыпать.

Четвертые сутки

Мы ждали этого дня. Еще на воле из новостей знали, что к выходным изолятор в Минске освобождают. Теперь для нас это хоть какое-то развлечение: пока переедем, пока рассортируют по камерам…

В Барановичах попадаем в камеру на двенадцать человек. И тут внезапно понимаем, что четверг — день передач на Окрестина и в Барановичах, а родственники, вероятно, не знают о нашем переезде. Мы впадаем в дичайшую апатию. Целый час молча сидим на шконках в оглушающей тишине, не хочется ничего говорить. Но к концу дня передачи все-таки приносят — становится гораздо веселее. Родственники одиннадцати из двенадцати арестованных каким-то образом узнали о новом месте нашего заточения. Ну, как-нибудь протянем!

К вечеру становится замечательно: нас сводили покурить. В передачах были хорошие сигареты, даже с капсулами, так что выкурили сразу несколько. Когда нас заводят во дворик, один из конвоиров говорит: «Мужики, не портите стены, не оставляйте окурки. Мы не менты, мы люди военные, нам ваши движухи неинтересны, поэтому ведите себя достойно, и мы к вам будем относиться достойно».

Пятые сутки

На второй день в Барановичах жизнь вошла в бытовое русло, жить стало совсем хорошо: нас сводили в душ. В камере мы назначили дежурных. В передачах есть сало. Я никогда в жизни не ел его столько, сколько съел в эти дни. Мы сразу сложили все сало в один пакет и хранили под ближайшей к форточке шконкой. Там у нас был «холодильник».

Человек ко всему привыкает. Но вот к чему привыкнуть трудно, — круглосуточный свет.

Шестые сутки

К этому времени понимаем, что таким составом мы и будем сидеть до конца срока, нас не переселяли и никого не подселяли. Сидим и ждем шести утра, чтобы послушать гимн и проснуться, потом ждем завтрака, после завтрака утреннюю поверку, после поверки ждем обед, после обеда ждем прогулку, после прогулки ждем ужин, после ужина ждем отбой. После отбоя подъем. И так по кругу.

Радуемся, что в этот раз обошлось без физического насилия. Но вместе с тем понимаем, что этому насилию могли подвергнуться другие, без оглядки на гендерную принадлежность, возраст и состояние здоровья.

Седьмые сутки

Начали приносить письма. Идут они очень долго, так как все проверяет цензура. Отправить же письмо отсюда вряд ли получится, потому что, во-первых, у тебя нет конверта. Но даже если и есть с собой конверт, то не всегда точно помнишь точный почтовый адрес друзей или знакомых.

Но когда получаешь письмо, становится страшно весело. Это единственная возможность получить информацию извне. Одному из сокамерников родственник додумался прислать распечатанные шахматы, кому-то выслали бандеролью книги.

Восьмые сутки

Прошла половина пути. В тюрьме главное наказание —
отсутствие выбора. Здесь ты один на один с системой, которую нельзя изменить, сломать, переманить на свою сторону, уговорить или разжалобить. Все заранее решено. И если сначала было смешно, смело, азартно, то потом пришло опустошение, раздавленность. Ты никто, система будет молоть тебя до тех пор, пока ты не станешь полностью подчинен ей. Нам ничего не оставалось, кроме как просто ждать.

Девятые сутки

Мы уже научились определять время по солнцу, составили приблизительный график проходящих мимо поездов: между обедом и ужином проходят два грузовых поезда, один — приблизительно через час после обеда, второй — за полчаса до ужина.

Навыки коллективного разгадывания сканвордов и судоку достигли высочайшего уровня: на страницу журнала уходило не больше десяти минут.

Одиннадцатые сутки

Становится трудно с коммуникацией. В замкнутом помещении двенадцать мужиков, и время от времени я провожу параллели с фильмом «Двенадцать разгневанных мужчин». Только мы разгневаны из-за происходяших в стране событий. Как и в фильме, основное, чем мы занимались, ждали хоть крупиц информации, а потом, отталкиваясь от этих крупиц, красиво, слаженно все вместе додумывали, спорили, принимали или не принимали.

Но опять эмоциональный фон улучшают передачи от родных. Через окно увидели, что привезли новую партию задержанных. Наверняка никому из них передач еще не будет, а у нас есть немного излишков. Поэтому мы решили собрать «гуманитарную помощь» для новых задержанных. Но конвоиры отказались ее принимать, обосновав это тем, что «новые арестованные всем снабжаются и передачи им доставили сегодня».

Четырнадцатые сутки

На вечерней поверке мы шутя спрашиваем, могут ли нас выпустить раньше срока: надоело здесь сидеть. «Нам тоже надоело здесь сидеть, мужики», — отвечает милиционер.

Пятнадцатые сутки. Check­out

Долгожданная встреча с родственниками. На выходе, перед дверью, дежурный записывает в журнал учета фамилию, год рождения. По привычке хочется сказать «До… до сви…», вовремя себя останавливаю. Прощайте! Радость от вольного воздуха, от лиц родных затмевает все.