Александр Картель: Для меня всегда было важно не стать обывателем

В ноябре прошлого года на польском рынке подержанных автомобилей стартовал новый бизнес — создана компания 321sprzedane.pl, которая занимается скупкой автомобилей у частных лиц, а потом продает их на интернет­аукционах комиссионным фирмам. Стартап принадлежит немецкой компании FCG. Как пишет польская деловая газета Pulsbiznesu, инвестором проекта выступил телекоммуникационный концерн Naspers, «который намерен потратить на экспансию польского рынка миллионы».

Возглавляет 321sprzedane.pl белорус Александр КАРТЕЛЬ. Корреспондент газеты «Белорусы и рынок» расспросила у Александра о первых шагах его карьеры в Польше и почему на переговоры с членами польского правительства он приходил с телохранителями.

— Как вы оказались  в Польше?

— Я учился на филфаке в БГПУ имени Максима Танка. В 2006 году меня отчислили с четвертого курса «за нарушение правил внутреннего распорядка вуза», хотя на самом деле у меня был официальный больничный. В то время я издавал две газеты. Первая — сделанная в word белорусскоязычная газета «Выказнiк», которую мы распространяли в БГПУ. Газета абсолютно неполитическая, она была посвящена социальной тематике. Например, мы писали о том, что в четверг в общежитии нельзя было принять душ из-за санитарного дня. Я спросил у коменданта общежития: а что, вы тоже по четвергам не принимаете душ? Она оскорбилась, почему-то посчитав, что я перехожу на личности. Еще мы писали, что когда были сложности с электроэнергией, то у нас кухня в общаге работала по расписанию.

— Вы были единственным автором газеты?

— Нет, еще несколько моих друзей. Но они подписывались псевдонимами, а я — своей фамилией. Дело в том, что я был единственным белорусскоговорящим студентом на факультете русской филологии, и все знали, что я издаю газету, — так зачем было прятаться? А потом я со своими друзьями из других вузов начал издавать «Свежую газету». Печатать ее нам помогал штаб Александра Милинкевича. Сразу скажу: никаких грантов мы не получали, нам только предоставляли возможность печатать. И нам никто не диктовал, что писать. Это была социальная газета, которая распространялась в вузах Минска. Вышло только четыре номера. В одном из номеров на первой полосе было фото Милинкевича, что было естественно: мы все его поддерживали. Но вообще мы играли с языком, публикуя анекдоты на белорусском языке, писали на социальную тему — мы хотели делать молодежную газету. А еще в это же время я издавал в Жлобине католическую газету Pater Noster (Отче наш) — для католической молодежи в Гомельской и Могилевской областях. На «тарашкевице», между прочим.

— И это не было бизнесом?

— Ну какой бизнес! Мы просто рассылали газету по почте. И она не была какой-то там оппозиционной — мы писали о религии, о воспитании подростков. Нас поддерживал местный ксендз, говорил, что мы делаем хорошее дело.

Я не знаю, за какую из трех газет меня исключили. Может, за католическую, потому что в одном из номеров мы написали о карте поляка. Еще раз говорю: за нами никто не стоял, мы сами выбирали темы.

— Как вы узнали об исключении из университета?

— Один преподаватель прислал мне СМС.

— Вы осознавали, что вас могут исключить?

— Для меня это стало ударом, я не ожидал. Пришлось уйти из общаги, пришла повестка из военкомата…

— Что вы чувствовали?

— Обиду. У меня было чувство неоцененности и своей ненужности. То, что ты делаешь, твоей стране не нужно.

— Вы не планировали уезжать?

— Нет, конечно. Я не был в оппозиции, я никого там не знал. И когда меня исключили, я просто остался со всем этим один. Но у меня были знакомые в Варшаве, которые рассказали обо мне в польских вузах, и ректоры Варшавского и Люблинского университетов сказали, что предоставят мне возможность учиться бесплатно. Тогда я впервые понял, что такое солидарность — когда совершенно незнакомые люди хотели мне помочь. А потом возникла программа Калиновского, и я был одним из первых, кто уехал по этой программе учиться в Польшу (Александр окончил факультет международных отношений Варшавского университета. — М. Г.).

— Почему такой крен произошел: вы поступили на филфак, а в итоге стали бизнесменом?

— В школе у меня по точным наукам были четверки, но я считаю, что не дотягивал и до четверок. Я из небогатой семьи, репетиторов у меня не было, и единственный факультет, где не нужно было сдавать математику, был филфак. А бизнесменом я хотел стать с детства. Был такой фильм «Возвращение в Эдем». Там один из главных героев, Джейк Сандерс, был бизнесменом. Мне было лет девять, я брал пиджак моего отчима, перекидывал его через плечо и говорил, что, как Джейк Сандерс, буду бизнесменом.

— Кто такой бизнесмен?

— Это человек, который делает что-то свое.

— Вам удалось сделать что-то свое?

— Я до сих пор наемный работник, хотя на очень высоких должностях. У нас с женой есть своя консалтинговая компания, но я не думаю, что именно в этом мое предназначение. Проблема в том, что я хотел бы создать что-то большое, но пока у меня нет идеи.

— На маленький ресторанчик вы не согласны?

— Последние пять — семь лет я работаю генеральным директором в крупных компаниях и оперирую довольно большими бюджетами. Мозг перестраивается на более масштабное мышление.

— Вы начинали работать в Польше рядовым сотрудником call-центра, принадлежащего немецкой компании. Говорят, это очень тяжелая и неблагодарная работа. Вы с этим согласны?

— Я бы не сказал, что это самая тяжелая работа. Собирать клубнику на плантациях, наверное, труднее. Я сам не пробовал, но мне рассказывали. Все зависит от того, как относиться к работе. Я продавал компьютерное обеспечение, и мне было интересно.

— Как складывался ваш рабочий день? Он начинался в девять утра?

— Вообще-то, в семь утра, потому что мы работали с российским рынком, а там двухчасовая разница во времени.

— После этого вы сказали, что call-центр больше никогда?

— Да, я так сказал, но спустя десять лет. Дело в том, что сначала я полтора года проработал на звонках, потом стал руководить всем проектом по продаже компьютерного обеспечения — сначала в Россию и страны СНГ, потом на рынки Центральной Европы. Я прошел все ступени в этом бизнесе: простой работник, руководитель проекта, операционный директор, глава операционного подразделения, генеральный директор нескольких отделов. Я всегда пытался вникнуть во все процессы. Это очень важно: где бы ты ни работал, какую бы должность ни занимал, ты должен понимать, как и что происходит на каждом этапе. Даже если ты работаешь в кафе и продаешь кофе, ты должен понимать, сколько клиентов в день к тебе приходит. Наверное, 90 % людей удивятся: а зачем тебе это надо знать? Но ведь это тренинг ума!

В студенческие годы, чтобы подзаработать, я мыл полы в одной из музыкальных школ Минска. Я драил пол с содой, но мог остановить подростка и попросить его показать мне скрипку, потому что мне было интересно.

Я не верю в то, что, если человека поставили в какие-то условия, то так должно быть. Возвращаясь к жизни в общаге БГПУ: я ведь все-таки принимал душ по четвергам. Договорился с вахтершей, и мне давали ключ от душа. Считаю, что самое важное — не соглашаться с рамками, в которые ты поставлен.

— Вы занимали должность странового менеджера транспортной платформы Bolt в Польше. И, надо сказать, вовремя ушли с этой должности, потому что в этом году в Польше будет принят так называемый транспортный закон, который уравняет в правах обычное такси и всех последователей Uber.

— Давайте начнем с того, что Bolt из никому не известной фирмы трансформировался в компанию, занявшую второе после Uber место на польском рынке. И вообще-то, я участвовал в принятии этого закона. И документы, которые сегодня принимаются, они не убивают транспортные платформы, а помогают им выйти на новый уровень. Сегодня любая райдхейлинговая компания (англ. ridehailing — заказ транспорта) работает в серой зоне. Я был на встречах с очень разными министрами с целью изменения ситуации.

— Вы единственный от райдхейлинговых компаний участвовали в переговорах?

— Нет, были еще представители других платформ. Но главы Uber на тот момент не было на месте, и они как бы отстранились. Но Uber и не мог открыто участвовать, потому что его все ненавидели. Нас тоже все ненавидели. Помню, как на переговоры, где были министры, генпрокурор, лидеры профсоюзов, главы такси-корпораций, я пришел с двумя телохранителями.

— Вас могли побить?

— Конечно! Разъяренные таксисты блокировали улицы и делали все, чтобы эта встреча не состоялась. По их мнению, правительство, подписывая этот документ, предоставляет транспортным платформам слишком много прав, а они хотели, чтобы нас вообще запретили.

На самом деле это было очень тяжело. Таксисты писали мне в социальных сетях: мол, что ты лезешь к нам со своей инновационной услугой, езжай в свой СССР и там это делай! Таксисты считали, что я забираю их хлеб. А все только потому, что не хотели меняться. Bolt в среднем делал два рейса за час, а обычное такси — один рейс за два часа.

— Как вам польские чиновники?

— Очень разные. Но в большинстве своем это самостоятельные люди, которые управляют процессами. Я, например, с большим уважением отношусь к польскому министру по развитию — Ядвига Эмилевич очень много делает для польского бизнеса, хотя она принадлежит к партии, не в полной мере соответствующей моим политическим взглядам.

Я не могу сравнивать польских чиновников с белорусскими, потому что не работал в белорусском бизнесе. Но вспоминаю разговор с ректором, который подписывал приказ о моем отчислении. Он оправдывался, мол, это не он, он этого не хотел. И они так все себя ведут: перекладывают ответственность на другого. Я несколько месяцев не мог забрать из университета свой аттестат, потому что они требовали, чтобы я лично приехал. А в Варшаве мне позволили учиться с копией аттестата!

Вот к чему привыкаешь, живя в Европе, так это к тому, что все логично и обосновано здравым смыслом. В Беларуси люди очень часто что-то делают, потому что им так сказали, а потом оправдываются, что они ни при чем. Им даже в голову не приходит, что может быть иначе.